Доклад на межсеминарском коллоквиуме Московского общества психоаналитиков 26.10.2025
Памяти А.Ш. Тхостова
И рече: изыди утро и стани пред господем въ горе: и се, мимо пойдет господь, и дух велик и крепокъ разоряя горы и сокрушая камение в горе пред господем, (но) не в дусе господь: и по дусе трус, и не в трусе господь: и по трусе огнь, и не во огни господь: и по огни глас хлада тонка, и тамо господь.
Третья книга царств, 19 (11-12)
Психоанализ подобен женщине, которая хочет, чтобы ее соблазнили, но знает, что ее будут недооценивать, если она не окажет сопротивления.
Зигмунд Фройд, письмо к Стефану Цвейгу 20 июля 1938 г.
Мы немного поговорим о метапсихологии вообще, вспомним, что это такое, и затем перейдем к метапсихологии нарциссизма в понимании Андре Грина. Обзор идей о нарциссизме (не только Грина, но от Фройда до наших дней) вы найдете в статье П.В. Качалова «Нарциссизм и нарциссическая личность в психоанализе и психиатрии», недавно опубликованной в первом номере за 2025 год журнала “Вопросы охраны психического здоровья”, статья имеется также в ТГ канале и на сайте МОП. Я не буду говорить о том, “что говорить”- то есть о технических особенностях психоаналитической работы с нарциссической проблематикой, с которой вы столкнетесь, например, у пограничных пациентов, об этом есть специальные работы А. Грина, а также статьи П.В. Качалова, размещенные на сайте МОП.
Термин “метапсихология” Фройд упоминает в некоторых из своих писем к Флиссу, как будто бы интересуясь его мнением по поводу уместности этого термина. Не могу не привести пару драгоценных цитат из этой переписки.
Письмо к Флиссу 17 декабря 1896
Рассуждая о причинах неврологических симптомов Фройд пишет: “Здесь глубоко скрыт мой идеал и мое скорбное дитя – метапсихология”
10 марта 1898
“Я хочу тебя серьезно спросить, между прочим, могу ли я использовать название метапсихология для моей психологии, которая ведет за пределы сознания”
В работе “Анализ конечный и бесконечный”, где задавая себе вопрос о том, как в психоаналитическом процессе происходит гармонизация, приручение влечения, т.е. по сути исцеление, Фройд отвечает словами Мефистофеля «So muss denn doch die Hexe dran» («Ведьма должна вмешаться»), так говорит Мефистофель Фаусту, который просит эликсир молодости. И далее: “Без метапсихологической спекуляции и теоретизирования – я почти что сказал “фантазирование” – мы не продвинемся ни на шаг вперед.”
Ну, а если серьезно, то в работе “Бессознательное” (1915) Фройд пишет, что под метапсихологической презентацией он понимает способ рассмотрения психических процессов в системе трех координат – динамической, топической и экономической.
Обратимся теперь к Андре Грину.
Читать и понимать Грина трудно, порой очень трудно, и что-то остается непонятым до времени, это понимание, как справедливо заметила Виктория Анатольевна в предисловии к переводу книги Грина “Направляющие идеи…”, приходит apre coup, в последействии, под влиянием клинического опыта. Сам Грин относительно чтения психоаналитических трудов говорит следующее:
…в психоанализе существует не только теория клиники, но и клиническое мышление, то есть оригинальный и специфический способ рациональности, вытекающий из практического опыта. Психоаналитические труды «говорят» или «не говорят» своим читателям. Можно, признаюсь, я однажды подчинился этому, можно поддаться чарам теоретической разработки, соблазнительной именно своей абстрактностью, пусть даже и бестелесной. Но клиническую мысль, несомненно, узнаёшь, когда теоретическая разработка вызывает у читателя ассоциации, отсылающие к тому или иному аспекту психоаналитического опыта.
Вселенная Андре Грина поражает своей красотой, своими объемами и разнообразием. Рене Русийон называет Грина “генералистом”, нет такой темы, которой не коснулась бы его мысль, и тема нарциссизма была одной из его излюбленных. Читая Грина хотелось заглянуть в дальние уголки его вселенной
Как понимает метапсихологию, и в особенности метапсихологию Фройда Андре Грин? Прежде всего, надо сказать, что он, на мой взгляд, является одним из, если не самым, внимательнейших читателей и интерпретаторов Фройда. В противоположность некоторым популярным авторам, ктоторые считают, что Фройда не надо читать вовсе, Грин постоянно обращается к его идеям, не уставая повторять, что нам еще многое предстоит понять в интуициях Фройда, изложенных подчас не вполне ясно. Кстати, Грин рекомендовал читать Фройда в обратном хронологическом порядке. Фройд дал нам “строительные леса”, нам предстоит строить, Говорит Грин, и строит свою метапсихологию, используя идеи как своих предшественников французской школы психоанализа, так и английской школы в лице Винникота и Биона.
В работе “Пропедевтика. Пересмотр метапсихологии” он пишет:
“В данной работе я займу менее ограничительную позицию, чем та, которая, согласно Фройду, определяет метапсихологию с трёх точек зрения: топической, динамической и экономической. Не оспаривая ценность этого определения, я предпочитаю более общий вариант, который рассматривает метапсихологию как попытку описания и теоретизирования психических процессов «по ту сторону сознания». Ведь это существенный момент, в котором должно быть установлено различие между любой психологией, даже если она претендует на звание психоаналитической, и концепцией психики в психоанализе.”
И далее более подробно:
«1. Никакое понимание психики не может основываться ни на чём ином, кроме её укоренённости в теле.
2. Эта фундаментальная телесная запись, несомненно, обусловливает ограниченную изменяемость (обучаемость) психики. Последняя остаётся фиксированной на принципах, сформированных первоначальными инстинктивными потребностями и их столкновением с опытом (и, следовательно, с объектом) в раннем детстве».
3. Вся последующая эволюция и развитие психических образований, казалось бы, наиболее далёких от влечений, тем не менее, находят в них смысл своего существования. Влечения – конечная причина всякой деятельности.
4. Сведение влечений к фундаментальным категориям отвечает необходимости лучшего понимания руководящих ориентиров активности влечений, к которым, по сути, сводятся развёртывания психики: влечения к любви или жизни, влечения к смерти».
Здесь стоит добавить, что правильное понимание (и Грин это разделяет) финальной теории влечений Фройда заключается в том, что они действуют на филогенетическом уровне, т.е. на уровне биологического вида. “Эгоистичный ген” управляет связыванием и развязыванием, созиданием и разрушением, жизнью и смертью. А может быть этот уровень еще и выше филогенетического – вспомним второе начало термодинамики, которое говорит, что уровень хаоса в замкнутой системе возрастает, вспомним фундаментальные физичиеские константы, одна из которых – постоянная тонкой структуры – будь она на 3% меньше нынешнего значения, то углерода бы не существовало, а значит и жизни, какой мы ее знаем, тоже не было бы.
Принимая как основу финальную теорию влечений Фройда, Грин полемизирует со школой объектных отношений, но при этом не выплескивает с водой ребенка, он подчёркивает, что невозможно выбирать между теориями, которые превозносят интрапсихическое, реляционное, эго/самость или объект. Напротив, для Грина, влечение и объект подразумевают существование друг друга и образуют неразрывную пару, которая должна быть центральной в любой комплексной психоаналитической теории.
«Фундаментальной ячейкой теории» является «пара влечение–объект», рассматриваемая как «два течения, одновременно независимых друг от друга и тесно взаимосвязанных,
в которых субъектные и объектные образования связаны вместе».
Хотя вполне понятно и заманчиво видеть в теории объектных отношений своего рода незаменимую основу, на которой будут строиться представления (репрезентации), то есть представители влечений, столь же возможно отстаивать и противоположную точку зрения. А именно, что влечения настолько потребляют объекты, что при их отсутствии находят способ их заменить. Пример аутоэротизма, несомненно, приходит на ум, но пример меланхолии ещё красноречивее, поскольку именно само эго может при случае трансформироваться в объект. Следовательно, объект в меньшей степени «для эго», чем он был бы для влечений, поскольку в конечном счёте они не перестают быть тем, что они есть, и находят способ удовлетворить свой ненасытный аппетит.
Хочу отметить замечательную особенность метапсихологии Грина. Он старается везде где можно, обнаружить структуру. Там где другие видят стадии, состояния, фазы, он видит структуру. Выгода такого подхода в том, что он дает возможность использовать изоморфизм, подобие структур, например структура Эдипова комплекса изоморфна первосцене (“Мертвая мать”).
Я бы предложил рассматривать метапсихологию как способ понимания бессознательного, основанный на теоретических моделях, таких, которые представляют собой систему абстракций и взаимоотношений между ними. У любой абстракции нет прямого коррелята в реальном, физическом мире, например, если взять геометрию – точка – то что не имеет длины и ширины, прямая – то что имеет длину, но не имеет ширины. Ничего такого нет в реальности, но это не мешает использовать геометрию в разных практических областях. Ровно так же следует относиться к метапсихологическим абстракциям.
Поль-Лоран Ассун сравнивает метапсихологию с компасом для навигации в пространстве симптомов. А ведь в прежние времена и компаса то не было – мореплаватели знали, что с июня по сентябрь в Эгейском море дует мельтемий, со стороны примерно противоположной той, где в полдень находится солнце и с той стороны, где ночью можно наблюдать созвездия Большой и малой медведицы и это все что у них было, компас, появившийся в Европе в 12 в, существенно облегчил навигацию. Сейчас в дополнение к компасу появилась спутниковая навигация, радары и многое другое. Посмотрим, какой метапсихологический компас предлагает нам Андре Грин.
Обратимся теперь собственно к нарциссизму
Почему важно понимать что это такое? Каждый из зде присутствующих стакивался в своей работе с сопротивлением. Грин пишет:
Одной из основных причин этого постоянного сопротивления, когда анализ фокусируется на Эго, является нарциссизм. Цемент, поддерживающий конституированное единство Эго, объединил его компоненты, чтобы обрести формальную идентичность, столь же ценную для чувства его существования, как и чувство, посредством которого оно постигает себя как существо. Таким образом, нарциссизм оказывает одно из самых яростных сопротивлений анализу.
Теперь слово поэту
В час, когда пьянеют нарциссы,
И театр в закатном огне,
В полутень последней кулисы
Кто-то ходит вздыхать обо мне…
Арлекин, забывший о роли?
Ты, моя тихоокая лань?
Ветерок, приносящий с поля
Дуновений легкую дань?
Я, паяц, у блестящей рампы
Возникаю в открытый люк.
Это бездна смотрит сквозь лампы
Ненасытно-жадный паук.
И, пока пьянеют нарциссы,
Я кривляюсь, крутясь и звеня…
Но в тени последней кулисы
Кто-то плачет, жалея меня.
Нежный друг с голубым туманом,
Убаюкан качелью снов.
Сиротливо приникший к ранам
Легкоперстный запах цветов.
А. Блок 26 мая 1904. С. Шахматова
Зарисовка от Льва Николаевича, которая интересна тем, что показывает, как нарцисизм сплавливается с другими влечениями
“И, чтобы окончательно тронуть сердца русских, он, как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без упоминания о ma chère, ma tendre, ma pauvre mère, он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dédié à ma chère Mère, решил он сам с собою. Нет, просто: Maison de ma Mère …”
Вот портрет Нарцисса от Андре Грина
«Портрет Нарцисса: уникальное существо, со всемогуществом тела и духа, воплощенным в его словах, независимое и автономное, когда бы оно ни пожелало, но от которого зависят другие, не чувствует себя носителем ни малейшего желания к ним. И всё же, пребывая среди своих, своей семьи, своего клана и своего рода, он избран явными знаками Божественности, сотворён по её образу. Он во главе их, повелитель Вселенной, Времени и Смерти, всецело поглощённый своим диалогом без свидетелей с единым Богом, который наделяет его своими милостями – до своего падения, благодаря которому он становится избранным объектом своего жертвоприношения – заступником между Богом и людьми, пребывающий в уединении, излучая свой свет. Эта тень Бога – образ Того же, неизменного, неосязаемого, бессмертного и вневременного».
Здесь можно увидеть аллюзию к началу Евангелия от Иоанна.
Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος, καὶ ὁ λόγος ἦν πρὸς τὸν θεόν, καὶ θεὸς ἦν ὁ λόγος (En arkhēi ēn ho lógos, kai ho lógos ēn pros tòn theón, kai theos ēn ho lógos).
Аллюзия если не бессознательная,то как минимум непреднамеренная, потому что Грина трудно заподозрить в сочувствии к христианству.
Ну и наконец лаконичные формулировки Фройда времен первой теории влечений “либидинальное дополнение эгоизма влечения к самосохранению” (Нарциссизм, введение)
“Нарциссизм, я думаю, есть либидинальное дополнение эгоизма” (Вводные лекции по психоанализу, лекция 26)
Что же пишет Грин о нарциссизме?
Начнем с работы Грина, которая хорошо известна многим из здесь присутствующих и не в последнюю очередь благодаря переводу и комментарию, которые сделал П.В. Качалов. Работа популярна до такой степени, что некоторые коллеги дают ее почитать своим пациентам. Это “Мертвая мать”, написанная в 1980 году и посвященная Катрин Пара – одной из психоаналитиков Грина.
Вот что говорил он сам о “Мертвой матери” в беседе с Грегорио Кохоном:
“Это самая успешная статья из тех, что я написал когда-либо”
Три вещи сошлись: третий анализ, клинический опыт с пациентами, теоретический опыт. Последний представлен влиянием статьи Винникота о переходных объектах.
Я думаю, мертвая мать так оценена не только из-за клинических находок, но потому что связана с личным опытом. Когда мне было два года, моя мать была в депрессии: у нее была младшая сестра, которая умерла от случайно полученных ожогов. Это был самая младшая из сестер в семье – Тетя Роза. Я видел фотографии (своей матери) того времени – по ее лицу можно было сказать что она в тяжелой депрессии.
В “Мертвой матери” Грин ссылается на свою более раннюю идею, о том, что он
« … предложил различать позитивный первичный нарциссизм (связанный с Эросом), стремящийся к единству и идентичности, и негативный первичный нарциссизм (связанный с деструктивными импульсами), который проявляется не ненавистью к объекту — это вполне совместимо с отказом от позитивного первичного нарциссизма, — а тенденцией эго разрушать своё единство, чтобы стремиться к Нулю. Клинически это проявляется как чувство пустоты».
То есть по началу комплекс мертвой матери проявляет себя как нарциссические трудности, а не как депрессивная симптоматика. Вспомним, что для Грина объект – не абстрактная сущность, но тоже живое тело со своими влечениями и желаниями тоже подчиняющееся филогенетическим законам. В случае “мертвой матери” Грин вводит в уравнение ее субъективность. О субъективности объекта, о желаниях объекта говорил, в частности, Лакан.
В более ранней работе Грин сравнивает Нарцисса с двуликим Янусом.
Почему Янус? Полно других метафор, изображающих двойника, двуличность, но Грин нигде не делится своим предпочтением в пользу Януса.
Краткий экскурс в то, кто такой Янус. От ianua – двери, ворота (название месяца Январь имеет ту же этимологию). Бог входов и выходов, отпирающий и запирающий. Бог всякого начала, в том числе жизни человека. Другой его эпитет – двойной Geminus. Ему была посвящена двойная арка на римском форуме, построенная Нумой Помпилием. Арка образовывала ворота, которые должны были отпираться во время войны и закрываться во время мира. Двуликость Януса объясняли тем, что двери ведут и внутрь и вовне дома ( ну как здесь не вспомнить Botella et Botella seulement dedans, aussi dehors) , также тем, что он знает прошлое и будущее. Он также трактовался как первобытный хаос из которого возник упорядоченный космос, а сам Янус из бесформенного шара превратился в бога и стал блюстителем порядка, мира, вращающим его ось. Более подробно в Фастах Овидия.
Отправимся теперь вглубь устройства влечений жизни и смерти. Грин считает, что недостаточно трактовать Эрос как связывание, а Танатос, как развязывание, недостаточно антитезы созидание-разрушение, особенно в контексте нарциссизма, и он вводит понятия объективации/дезобъективации, и это вы найдете в “Работе негатива”.
Объективация/дезобъективация
Мы выдвигаем гипотезу о том, что сущностная цель жизненных влечений — выполнение объективирующей функции. Это означает не только, что их роль заключается в создании отношений с объектом (внутренним и внешним), но и то, что они способны преобразовывать структуры в объекты, даже когда объект больше не участвует в процессе. Другими словами, объективирующая функция не ограничивается трансформацией объекта, но может возвести в ранг объекта то, что не обладает ни одним из качеств, свойств и признаков объекта, при условии сохранения в проделанной психической работе одной характеристики: осмысленного вклада. Отсюда кажущиеся парадоксы классической теории, где само Эго может стать объектом (Этого, Ид), или то, что позволяет нам в некоторых современных теориях говорить о self-objects. Этот процесс объективации не ограничивается трансформациями, затрагивающими образования, столь же организованные, как Эго, но может касаться способов психической активности, таким образом, что в конечном итоге объективируется сама инвестиция.
«Напротив, цель влечения к смерти — исполнить максимально возможно дезобъективирующую функцию посредством разъединения. Это уточнение позволяет нам понять, что атаке подвергается не только отношение к объекту, но и все его заменители — например, Эго, и сам факт инвестиции, поскольку он подвергся процессу объективации. В большинстве случаев мы наблюдаем лишь одновременное функционирование активностей, связанных с двумя группами влечений. Но специфическим проявлением деструктивности влечения к смерти является дезинвестиция».
Дезобъектализирующую функцию не нужно путать с гореванием, она является самым радикальным способом предотвращения работы горя, которая стоит в центре трансформирующих процессов объектализирующей функции.
«Таким образом, мы приходим к выводу, что всё, в конечном счёте, может быть преобразовано в объект, и что влечения выполняют объективирующую/ дезобъективирующую функцию, то есть они созидательны (и разрушительны) по отношению к объектам. Влечение к жизни выполняет объективирующую функцию, а влечение к смерти —. Меланхолия — последний оплот против дзеобъективации, подверженной превратностям негативного нарциссизма, самопожирания, приводящего к исчезновению как объекта, так и влечения, которое осуществило не только пожирание своего объекта, но и своё собственное поглощение. Субъект жив лишь до тех пор, пока сохраняется надежда на пропитание его ненасытного каннибализма».
Первичный нарциссизм как структура
Обсуждению этой концепции посвящена отдельная работа Грина, которая знаменовала его исход из под влияния Лакана. Лакан очень обиделся на эту работу Грина, потому что был упомянут там всего один раз.
Напомню, что писал Фройд по этому поводу.
“Мы привыкли называть раннюю фазу развития Эго, в течение которой его сексуальные влечения находят аутоэротическое удовлетворение, «нарциссизмом», не вдаваясь сразу в обсуждение соотношения аутоэротизма и нарциссизма.” Так пишет Фройд в работе “Влечения и их судьбы” 1915 г. К обсуждению этого соотношения он так и не вернулся, иногда приравнивая одно другому, иногда говоря о них как о стадиях: аутоэротизм -первичный нарциссизм.
Грин проясняет позицию Фройда и следует здесь метафоре Лапалаша и Понталиса, что идеал ауто-эротизма – это “губы целующие сами себя”, и связан аутоэротизм с отсутствием объекта. Тело субъекта занимает место внешнего мира, включающего нежность и заботу матери. А вот первичный нарциссизм – это уже структура. И здесь Грин достаточно категоричен:
Первичный нарциссизм нельзя понимать как состояние, но как структуру. Большинство авторов не только рассматривают его как состояние, но и говорят о нём лишь как о нарциссизме жизни, умалчивая – само молчание, которое в нем обитает – нарциссизм смерти, присутствующий в форме снижения напряжений до нулевого уровня.
Далее Грин утверждает существование защит, предшествующих вытеснению: обращение на себя и в свою противоположность , которое мы называем двойным обращением.
Грин поясняет, что обращение в свою противоположность означает изменение содержания влечения и добавляет еще и понятие первичного перекреста (decussation), говоря о том, что эти два направления не должны смешиваться. Так вот по мнению Грина это двойное обращение сушествует как защита до появления вытеснения.
В этой же работе присутствует концепт, к которому Грин не единожды обращается – негативная галлюцинация матери и обрамляющая структура.
«Мать оказывается пленённой в пустую рамку негативной галлюцинации и становится обрамляющей структурой для самого субъекта. Субъект возводится там, где освящена инвеститура (церемония наделения властью, предполагает облачение) объекта, в месте его инвестиций». Всё готово для того, чтобы тело ребёнка заменило внешний мир».
Разрабатывая структуру, которую можно вывести из этого изучения, мы увидели перестановку (инверсию) полярностей влечений, обмен целями, приводящий к первичному различию: различию матери и ребёнка, в котором мы различаем несколько регистров влечений: частичные влечения, объектом которых является грудь, влечения с торможением на пути к цели (заторможенной целью) (“les pulsions à but inhibé”), объектом которых является мать, судьба которых будет различна до окончательного выбора объекта. В ходе первичного различия утрата груди является аналогом в регистре того, чем является негативная галлюцинация матери в другом. Нарциссизм Эго тогда будет, как говорит Фрейд, вторичным нарциссизмом, украденным у объектов — он подразумевает расщепление субъекта, заимствуя у аутоэротизма как ситуацию самодостаточности. Первичный нарциссизм, в этой перспективе, есть Желание Единого, стремление к тотальности, самодостаточной и бессмертной, чьё самопорождение является условием, смертью и отрицанием смерти одновременно.
Тема, которая меня заинтересовала, зацепила, потому что мне пришлось с этим столкнуться, и она становится все более актуальной в наши дни.. Негативный нарциссизм реализуется как не просто фантазия, а стремление к среднему роду. Слово поэту
Андрогин
Тебе никогда не устанем молиться,
Немыслимо-дивное Бог-Существо.
Мы знаем, Ты здесь, Ты готов проявиться,
Мы верим, мы верим в Твое торжество.
Подруга, я вижу, ты жертвуешь много,
Ты в жертву приносишь себя самое,
Ты тело даешь для Великого Бога,
Изысканно-нежное тело свое.
Спеши же, подруга! Как духи, нагими,
Должны мы исполнить старинный обет,
Шепнуть, задыхаясь, забытое Имя
И, вздрогнув, услышать желанный ответ.
Я вижу, ты медлишь, смущаешься… Что же?!
Пусть двое погибнут, чтоб ожил один,
Чтоб странным и светлым с безумного ложа,
Как феникс из пламени, встал Андрогин.
И воздух — как роза, и мы — как виденья,
То близок к отчизне своей пилигрим…
И верь! Не коснется до нас наслажденье
Бичом оскорбительно-жгучим своим.
Фантазия нейтрального пола перекликается с мифом, исследованным Мари Делькур. К целостному бытию: союзу Отца-Духа и материнской Природы, добавляется символ Феникса, андрогинного, самопорождающего, бессмертного. Для этого всё ещё требуется крещение огнём, которое превращает всё в пепел. Гностическая идея завершит эту связь между андрогинностью и освобождением от плоти. Целостность спасена, недостаток отвергнут; не в позитивности реализованной дополнительности упраздняется половое различие, где Гермес и Афродита становятся единым целым, а в ещё более радикальном движении негативности, где воплощается небытие, а желание исполняется как смерть желания и торжествует над смертью желания. Единое оказывается понятием, не поддающимся пониманию. Образованное из двух различных половин, которые нельзя назвать единым, поскольку им чего-то недостаёт. Для полноты, взятой между двойной и половиной, только Ноль кажется несомненным. Но чтобы ноль существовал, он должен быть назван, написан; тогда неуничтожимое Единое всплывает из-под него.
Подходя к завершению своего выступления, хочу вернуться к письму Фройда, которое было процитировано в эпиграфе этого доклада. Это письмо было написано на следующий день после визита Сальвадора Дали к Фройду, который в то время уже переехал в Лондон. Дали был страстным поклонником Фройда, считал “Интерпретацию сновидений” главной книгой своей жизни и много раз пытался встретиться с ним, пока тот еще жил в Вене. Дали попросил Стефана Цвейга организовать этот визит, и вот он состоялся после переезда Фройда в Лондон. Художник приехал вместе со своим меценатом Эвардом Джеймсом и привез с собой недавно законченную картину “Метаморфозы Нарцисса”, которую и показал Фройду. “Мы пожирали друг друга глазами” вспоминает Дали.
И вот что пишет Фройд по поводу этой встречи в том же письме (цитата из которого была в эпиграфе) к Стефану Цвейгу
“В самом деле, было бы очень интересно аналитически исследовать, как возникла подобная картина. С критической точки зрения можно было бы утверждать, что понятие искусства не поддаётся расширительному толкованию до тех пор, пока количественное соотношение бессознательного материала и предсознательной обработки не останется в определённых границах. В любом случае, это серьёзные психологические проблемы.”
Моя фантазия рисует здесь Эдипа, остановившегося в раздумьях “пред Сфинксом с древнею загадкой”, загадкой, которую Фройд оставил до времени, но так и не разгадал, не сумев связать нарциссизм с влечением к смерти..
Хочу также поделиться одним рискованным сопоставлением. Во время встречи Дали делает зарисовки Фройда, которые он называет “морфология черепа Фройда”.
Любимым блюдом Дали во французской кухне были улитки, и вот он сделал такую зарисовку, уподобив череп Фройда панцирю улитки. Не тот ли это нарциссический панцирь, через который, порой, нам так трудно пробиться, и который так блестяще препарировал Андре Грин? А улитки, между прочим, гермафродиты, и как здесь не вспомнить Среднего…
Итак, мы вспомнили, что такое метапсихология, я вам рассказал некоторые детали метапсихологической картины нарциссизма, созданной Андре Грином. Хочу закончить словами поэта.
Смерть и Время царят на земле, –
Ты владыками их не зови;
Всё, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь солнце любви.